ЗАМЕТКИ

DOI: 10.31860/0131-6095-2022-1-268-270

© В. С. Парсамов

ОБ АВТОРСТВЕ СТАТЬИ «ИСТОРИЧЕСКИЕ ИЗВЕСТИЯ ОБ УПОМЯНУТЫХ СТАРИННЫХ ЧИНАХ В РОССИИ» В «ДРЕВНЕЙ РОССИЙСКОЙ ВИВЛИОФИКЕ»¹

Авторство анонимно опубликованной статьи «Исторические известия об упомянутых старинных чинах в России» неоднократно становилось предметом выяснения. Первым эту проблему поднял Я. Л. Барсков в неопубликованной до сих пор монографии, посвященной Н. И. Новикову. Учитывая, что статья носит исторический характер, Барсков пытался найти автора среди историков, но, обнаружив упоминание имен М. М. Щербатова и И. Н. Болтина, решил, что «известие не принадлежит ни тому, ни другому из них, по всей вероятности, оно было составлено самим Новиковым».² Остается неясным, почему если не Щербатов и не Болтин, то обязательно Новиков? Тем не менее предположение Барскова было поддержано сначала Л. Фридбергом,³ затем Ю. М. Лотманом,⁴ а чуть позже авторство Новикова было закреплено в «Сводном каталоге русской книги XVIII века».⁵

Следует отметить, что Лотмана интересовала не столько проблема авторства статьи сама по себе, сколько возможность приписывать Новикову содержащиеся в ней мысли, в частности решать на ее основе вопрос об отношении Новикова к крепостному праву. По мнению исследователя, автор статьи «оправдывает введение крепостного права в России», но при этом «не считает крепостнический вопрос решенным окончательно». Причину этого Лотман видит в отношении к природной сущности человека: «...автор вступает в спор с Руссо, противопоставляя идее врожденно доброго, но извращаемого в обществе человека мысль о коренной испорченности людей, постепенно исправляемых путем просвещения. „Многие на сем вольности пункте останавливаяся, заблуждают, выводя права человека из первобытного состояния природы, и из того заключают, что все люди рождаются вольными и равными. Надобно быть слепу тому, кто в первобытном состоянии природы не усматривает превозмогательной власти, насилий, похищений и преступлений, как обыкновенных следствий неподчиненности“».⁶ Поскольку Лотман не указал, с каким именно произведением или произведениями Руссо вступает автор в спор, то и сам спор следует считать проблематичным.⁷

Интересующая нас статья представляет собой исторический комментарий, сопровождающий публикацию «Послужного списка старинных бояр и дворецких, окольничих и некоторых других придворных чинов с 6970 по 7184 (с 1462 по 1676) год».⁸ Этот документ, как следует из описания, поступил к Новикову от вдовы Федора Владимировича Шереметева через ее сына В. Ф. Шереметева. Возможно, покойный Шереметев и был составителем этого списка. Фактически список включает в себя перечень чинов в их историческом развитии от Ивана III Васильевича до Алексея Михайловича включительно. Поскольку с тех пор минуло более ста лет и уже почти пятьдесят лет действовала петровская Табель о рангах, то для читателя потребовался пространный комментарий. Итак, кто же является автором этого комментария?

Начнем с отрывка, который приводит Лотман: «Оставить первобытную свободу буйной черни есть то же, что пустить диких медведей между людьми». На этом у Лотмана цитата обрывается, а в оригинале следует: «...как то мы видели из вышеприведенных примеров». Этот отрывок взят из комментария к главе 48 «Холопи и крестьяне». Фактически это не комментарий, а небольшое исследование положения крестьян и холопов до крепостного права и их постепенного прикрепления к земле, в результате которого произошло слияние этих социальных групп в одно сословие. В целом автор одобряет введение крепостного права и оправдывает это тем, что «вольность крестьян, толикими смятениями и неустройствами отягощавшая Государство, далека ли была от того, чтобы преобратитить грубых сих людей в мятежных и непослушных?»⁹ И далее следуют примеры из истории Франции: жакерия XIV века, восстание кабошьенов в Париже в начале XV века («во время войны внутренней между домами Бурбонским и Орлеанским») и Французская революция. Именно эти факты позволили автору сделать вывод о недопустимости «оставить первобытную свободу буйной черни». Вывод напрашивался сам собой: в России крепостное право предотвратило народные мятежи (недавней пугачевщины как бы не было), а во Франции свобода крестьян порождала восстания и убийства.

Но особый интерес в этой цитате вызывает сравнение «буйной черни» с «дикими медведями». К тому времени медведь в европейской публицистике прочно ассоциировался с Россией.¹⁰ Начало, видимо, было положено С. Герберштейном, связавшим медведя с холодной русской зимой: «…тогда находили мертвыми на дорогах многих [бродяг (circulatores)], которые в тех краях водят обычно медведей, обученных плясать. [Мало того] и [сами] медведи, гонимые голодом [покидали леса, бегали повсюду по соседним деревням и] врывались в дома; при виде их крестьяне толпой бежали от их нападения и погибали вне дома от холода самою жалкой смертью».¹¹ Герберштейновский образ медведей, врывающихся в дома русских крестьян, породил множество анекдотов о медведях, встречающихся на улицах Москвы.¹² Очевидно, что источник этой фразы следует искать в европейской публицистике. Видимо, ближайшим к нашему автору текстом было сочинение французского правоведа Беар де де Лабе, присланное на конкурс, объявленный Вольным экономическим обществом в 1766 году (ответ на вопрос «Что полезнее для общества, чтоб крестьянин имел в собственности землю, или токмо движимое имение; и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?»).¹³ Его идея полностью укладывается в распространенную среди просвещенного дворянства того времени формулу, что крепостное право зло, попирающее все божественные и человеческие права, но отменять его в России следует не раньше распространения в ней просвещения, так как русские крестьяне пока не готовы к «гражданской жизни», которая «требует великой осторожности, благоразумия и доброго поведения». И далее автор поясняет: «Находятся в обществе законы, обряды, приличности, взаимства, благопристойности и союзы, которыми честность, искусство и рассудок должны управлять повсечастно. Не безрассудно ли бы было, а иногда и опасно, вывесть посреди сего общества дикого человека, раба незнающего ни сих законов, ни сих обрядов. Не то ли бы самое было отвязать неприученного медведя, и пустить его между людей? Коликим бы бедствиям не подвержено было сие общество? Сей в новое существо преображенный раб, слепо будет следовать стремлениям своей воли, своих страстей и своих хотений, которым он прежде не знал других препон, кроме снятых с него уз».¹⁴ В этом отрывке, строго говоря, речь идет не о русских крестьянах, а о диких людях и цивилизованном обществе. Но в контексте всей статьи ясно, что имеется в виду Россия с ее крепостными, символом которой и является неслучайно появляющийся в тексте медведь.

Весь приведенный выше отрывок был процитирован И. И. Голиковым в девятом томе его «Деяний Петра Великого».¹⁵ Однако важно не только установить цитату, тем более что в данном случае Голиков прямо ссылается на источник, но и понять, с какой целью он это делает. Если сопоставить весь обширный комментарий к главе «Холопи и крестьяне» с соответствующими страницами из третьего тома «Дополнений к Деяниям Петра Великого», то станет очевидным, что они написаны одним и тем же человеком. Свою задачу Голиков видит в том, чтобы оправдать Петра I, завершившего процесс закабаления русских крестьян, а значит, любые сомнения в закономерности и необходимости этого процесса Голиков отвергает. Важно подчеркнуть, что вопрос для него заключается не в том, надо или не надо освобождать крестьян (этого он вообще не касается), а в том, надо или не надо их было закабалять.

Аргументы в пользу положительного решения этого вопроса Голиков видит в истории Франции, где мятежи и смуты устраивал «свободный» народ. Действиям французских королей, не способных противостоять анархии, он противопоставляет мудрую политику русских правителей от Бориса Годунова до Петра I, направленную на закабаление крестьянства и усмирение народных страстей. Образ медведя понадобился Голикову для того, чтобы переадресовать его французам. Не закабаленный русский народ, живущий в мире и согласии, а «свободные» французы, устраивающие резню в своей земле, уподобляются им дикому животному, пущенному среди людей.

Не только раздел «Холопи и крестьяне», но и значительная часть « Исторического известия» принадлежит перу Голикова, что со всей очевидностью вытекает из простого сопоставления текстов «Известий» и соответствующих страниц девятого тома «Деяний Петра Великого» и третьего тома «Дополнений» к ним. Если непосредственное отношение Голикова к «Историческим известиям...» доказывается текстуально и не вызывает сомнений, то степень участия в этой статье Новикова еще необходимо установить. Текст Голикова при публикации в «Вивлиофике» подвергся существенной трансформации. Во-первых, изменилась структура. В «Дополнениях к Деяниям» материал излагается непоследовательно и представляет собой скорее исторический нарратив, чем собрание словарных статей. Во-вторых, из пятидесяти двух статей, составляющих «Исторические известия...», только восемь текстуально без всяких изменений повторяют текст Голикова: «Комнатные дворяне», «Думный генерал», «Казенный казначей», «Подключник», «Столповые приказчики», «Стряпчие дворцовые», «Холопи и крестьяне», «Чарошник». Двадцать восемь статей подверглись редакторской правке различной степени: от незначительных сокращений или дополнений до коренной переработки. Четырнадцать статей были написаны заново: «Жильцы», «Засечные сторожи», «Знакомцы», «Знаменщики», «Конюший», «Конюшенный казначей», «Печатник», «Пушкари», «Рассыльщики», «Спальники», «Стряпчие», «Стряпчие с ключом», «Укладчий», «Чашник». Возникает вопрос, вносил ли все эти изменения сам Голиков, или же всю эту работу проделал Новиков?

1790-1791 годы — время интенсивной работы Голикова над дополнительными томами к «Деяниям Петра Великого». За эти два года вышло семь томов. Было ли у автора время на кардинальную переработку уже написанного им текста и значительные дополнения, требующие новых изысканий? Но дело не только в этом. В двух случаях вносимая правка затронула не только фактическую, но и идеологическую сторону.

Первый случай — статья «Боярин». В ней убрана имеющаяся у Голикова важная цитата из Г. Ф. Миллера, опровергающая мнение, «якобы Бояре от самодержавной Государевой власти в законодательстве нечто заимствовали».¹⁶ Также исключено место, где речь идет о боярском правлении (семибоярщине) со ссылкой на Татищева, что «происшедшие от такового правления бедствия вразумили бояр и весь народ, коль пагубно в России таковое ограниченное власти Государя правление».¹⁷ Таким образом редактор снял вопрос о традиционной неограниченности самодержавия на Руси. Была ли это уступка исторической правде, или же за этим скрывалась иная политическая позиция? Скорее всего, и то и другое. В условиях усилившегося давления Екатерины II на Новикова и его масонское окружение такая редактура звучала как полемика с Голиковым по поводу произвольного характера самодержавной власти.

Второй случай — статья «Стрельцы». У Голикова отношение к стрельцам однозначно отрицательное без каких-либо хронологических ограничений: «Сие самое войско было более государству вредно, нежели неприятелям, и все истинные Россияне ненавидели оное за его развратность и наглость; никто из хороших родов Дворянских не только не хотел служить в оном и быть их Полковниками, но и мерзили оными, почитая то роду своему в бесчестье, не взирая на то, что места стрелецких Полковников были самые прибыточнейшие по вольностям, как позволенным им, так и наглостию присвоенным».¹⁸ Таким образом, петровскую точку зрения Голиков распространяет на весь период существования стрельцов, начиная с эпохи Ивана Грозного.

В «Вивлиофике» роль стрельцов во времена петровской юности трактуется также отрицательно: «Стрельцами же в малолетие Петра Великого приведено было Государство ко краю своей погибели; сброд людей без военной науки и без дисциплины, ко всяким вольностям привыкший, не мог себе приобрести почтения; всенародное на них негодование простиралось и до их начальников».¹⁹ Но в целом в отношении стрельцов преобладает более взвешенная историческая оценка. Если у Голикова и могло найтись время на переработку отдельных статей, то ни из чего не следует, что его политические взгляды за это время существенно изменились. Это позволяет говорить о Новикове не только как о редакторе, но и как о возможном соавторе статьи.